В Центральном доме художников поминали жертв политического террора

Политика

Юлия БалашоваБильд-редактор Novayagazeta.Ru

Зал переполненный, фотографы кучкуются в проходах. Зрители прибывают медленным потоком. Сидят. Ждут. С цветами. В гробовой тишине. С надеждой, с блеском в глазах, подперев подбородки, с волнением. Люди пожилые и молодые, кое-кто с детьми....

Юлия Балашова - «Новая»

Зал переполненный, фотографы кучкуются в проходах. Зрители прибывают медленным потоком. Сидят. Ждут. С цветами. В гробовой тишине. С надеждой, с блеском в глазах, подперев подбородки, с волнением. Люди пожилые и молодые, кое-кто с детьми. Одни – воочию видели все, что происходило тогда, в страшные годы. Другие хотят узнать и запомнить. Разделяя страдания с другими, они как бы облегчают их и свои муки.

День памяти связан со скорбью, с размышлением, поэтому концерт в ЦДХ – особенный и проведен по инициативе Свято-Филаретовского православно-христианского института.
Чтобы обратиться к памяти и приблизиться к тем, кто безвинно пострадал от беззаконного режима.

Свет в зале немного приглушен, перед нами - правозащитница Галина Салова, вдова правозащитника Кронида Любарского*. Она говорит:

«Для меня это особенный день. Нам, конечно, нужно помнить о людях, погибших в те дни; вчера целый день, с 10 утра до 10 вечера, читали и читали списки с именами. Родился этот день гораздо раньше и название у него было другое: 30 октября – «День политзаключенных в СССР», я не оговорилась.

Представьте себе 1974 год. Он был какой-то пустой, нейтральный. Обычный, застойный год. Какие-то люди, конечно, собирались на кухне, что-то читали, что-то обсуждали. Слушали Высоцкого и Галича. Евреи хотели уехать из страны, их не пускали. Но мы думали, что у нас больше нет никаких «политических».

И вот, в этот застойный год Сергей Ковалев предлагает иностранным корреспондентам придти на квартиру Сахарова, где обещает рассказывать им нечто совершенно новое. Корреспонденты приходят на эту пресс-конференцию и узнают - в нескольких лагерях, где сидят люди, осужденные по политическим мотивам, и заключенные во Владимирской тюрьме одновременно держат однодневную голодовку и однодневную забастовку. Представьте – решетки, охрана, а они сумели организоваться и провести акцию одновременно! У нас есть документы, - говорит Ковалев, - мы вам их передадим. Вот что писали заключенные: «Мы никого не убивали, не призывали к свержению советской власти, не грабили банки, почему нас держат как уголовников? Мы политические, мы требуем, чтобы нас признали политическими узниками. И если в СССР есть День шахтера, День строителя и даже День чекиста, то должен быть и наш день – День политзаключенного в СССР, и мы объявляем 30 октября нашим днем. Мы хотим, чтобы в мире знали - мы сидим за решеткой, но продолжаем отстаивать свои права. Существуют международные рекомендации по содержанию политзаключенных: свобода переписки, свидания, доступ к литературе, и мы требуем соблюдения этих норм».

Галина продолжает: «Почему я сегодня об этом говорю? Организатором этого дня был мой муж – Кронид. Имя Кронид – русское православное, из святцев. Он был астрофизиком, работал в научном центре в Черноголовке. Писал учебник по физике, занимался расчетами для посадки космического аппарата на Марс, выступал по телевидению. Обычный ученый. И в то же время он интересовался тем, что происходит в стране и за рубежом. Он собирал книги, старые издания, статьи, читал и давал читать другим. Вот это и было крамолой. И поэтому его арестовали в январе 1972 года. Много часов длился обыск, полночи – забрали книги, статьи, то, что сейчас можно свободно читать: Гроссман, «Жизнь и судьба», «Реквием» Ахматовой. Судили моего мужа как антисоветчика и дали 5 лет. Когда он приехал в лагерь, он думал что найдет здесь единомышленников, думающих, как он. И вдруг увидел, что люди сломлены. Они объединились по землячествам, по группировкам: националисты отдельно, верующие по своим конфессиям, монархисты отдельно, социалисты, отдельно демократы, и все между собой не общаются и даже враждуют. Это было на руку администрации. И мой муж начал думать, как объединить всех, какая нужна общая идея, которая важна для всех, и как договориться с группами заключенных из других лагерей. И он стал беседовать с группировками, убеждал, договаривался, объяснял.
Смог передать свои идеи в другие лагеря…

Раньше коллективные письма писать было запрещено, можно было писать только личные. Поэтому каждый зек должен был писать свое заявление, и первое, что он писал: меня посадили не за убийство, не за ограбление, посадили по политическим мотивам, я требую, чтобы меня признали политическим заключенным.  Потом каждый рассказывал свое дело… Писали мельчайшим почерком на специальной тонюсенькой бумаге, чтобы ее можно было свернуть и спрятать. В лагере, где находился мой муж, был деревообрабатывающий завод, и один из мастеров  сделал сувенирные дощечки, в центре которых замуровал все эти письма, а другой зек – художник из Риги, передал дощечки на волю. Вот так я получила все документы. Через лупу я читала эти бумаги и перепечатывала, а потом передала Ковалеву. Так родился «День политзаключенных».

Зарубежные корреспонденты в тот же день сообщили данные в свои редакции, и в тот же день - я сама слышала - голос Америки передавал: «В Советском Союзе есть политзаключенные». Би-Би-Си передавало: «Политзаключенные объединились, они борются и требуют соблюдения международных норм». А на следующий год этот день был в других лагерях. А дальше он вышел за пределы тюрьмы, и в 1989 году на Лубянской площади стояла цепочка со свечами, а в 1990-м году сюда привезли Соловецкий камень. С 1991 власть решила взять день под свою опеку. Правда его переименовали, его стали называть «День памяти». Я согласна, память нужна, но если день памяти – это значит, что больше нет политзаключенных?

А что сейчас, что сегодня? Сегодня утром, 30 числа, у того же камня был митинг в защиту политзаключенных – сегодняшних политзаключенных!  И звучали требования: освобождение политзаключенных, освобождение от преследования оппонентов власти, которые не прибегают к насилию».

Выступление кончено, на сцену поднимается священник Георгий Кочетков, ректор Свято-Филаретовского института: «Это очень важный день для всех нас, - говорит он, - не откликнуться может только человек ангажированный или абсолютно бессовестный, таково мое убеждение. Каждый пострадавший достоин памяти. И сегодня мы здесь.
Слово «реквием» – означает покой. Реквием – это вечный покой; как нужен нам этот покой, внутренний мир, но нам нужен не только покой, но и вечная память. Без усилий, обращенных в эту сторону, без покаяния никакой памяти не будет. И мы надеемся на победу правды, жизни. На воскресение. Оно нужно всей нашей стране, народу, культуре. Нужно освобождение от страха, от самоцензуры, от комплексов. Нам нужно объединение. Только что мы слышали, как заключенные, люди обитавшие в таких бесчеловечных условиях, нашли возможность объединится. Так неужели мы не можем объединить свои усилия? Будем надеяться, что это произойдет».

А потом на сцену выходит Народная артистка России Елена Камбурова. Она исполняет ахматовский «Реквием». И выступление вызывает шок. Останавливаются затворы фотокамер, зрители в полумраке неподвижны, будто камни. И музыка - словно летящие иглы, и стихи льют ледяным душем, и голос как многомиллионный плач.

После выступления в зале аплодируют стоя.

*Кронид Любарский был одним из распорядителей Фонда помощи политзаключенным, который основал Александр Солженицын. В эмиграции – издателем информационного бюллетеня «Вести из СССР», «Списков политзаключенных», журнала «Страна и мир».

Читайте также

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera