Колумнисты

Удел вторсырья

Мусор разных стран и народов

Этот материал вышел в № 71 от 5 июля 2017
ЧитатьЧитать номер
Культура

Александр Генисведущий рубрики

3
 
Петр Саруханов / «Новая»

В Америке Солженицыну не нравилось многое: от засилья юристов до нашей третьей волны. Но воюя с главным, он не забывал и о мелочах. Так, например, Александра Исаевича раздражало исчезновение ремонтных мастерских.

— Ремонт, — писал Солженицын — здоровое понятие, которое в Америке исчезает: едва попорченная вещь вынужденно выбрасывается и покупается новая — прямой разврат.

И действительно, оплаканное Солженицыным ремесло уходит из жизни вместе с прославленным Марком Твеном самодовольным янки, не без оснований утверждавшим, что умеет «сделать любую вещь на свете». Этот американский тип появился во внятном мире, где еще было известно, как устроены вещи — наука, в которой мог при желании разобраться каждый. Но сегодня нам ближе король Артур, чем янки из Коннектикута: нас окружают таинственные непонятные машины, про которые твердо известно только одно — где они включаются.

Раньше склонная к эксгибиционизму вещь так и норовила распахнуться перед посторонним. Она гордилась своим механизмом, ладностью и красотой устройства. Теперь вывернувшаяся наизнанку вещь хвалится не нутром, а наружностью — кожей, кожухом, упаковкой. Этот переворот лучше других зафиксировал вождь американского поп-арта Энди Уорхол. Он создал первые натюрморты сугубо нашего времени — не сами вещи, а только их оболочки, как, например, на знаменитой картине, где изображен не суп марки «Кэмпбелл», а консервная банка с этим супом.

С тех пор, как внутреннее устройство вещи оказалось доступно пониманию лишь специалистов, ремонт стал ненужной роскошью: сделать заново дешевле, чем починить. Американцы предпочитают все приобретать новое — часы, ботинки, телевизор. Пафос починки был уместен только в той механической вселенной, которую удобно было сравнивать с хитроумной машиной, требующей смазки, ласки и текущего ремонта.

Сегодня разочаровавшаяся в этом образе Америка склонна выбрать иной символ веры: не ремонт мира, а его восстановление — recycling, как называется в Америке утилизация вторсырья.

Ремонт — это продленная старость, отсроченная смерть. Как врач — человека, мастер лечит вещь, что, конечно, не избавляет от неизбежного. Ведь ремонт имеет дело с линейным временем, ведущим только вперед: от рождения к смерти.

Зато, как и указывает само слово, recycling связан с мифологическим временем, которое так и называется: «циклическое». Как стрелки по циферблату, движется циклическое время по кругу, всегда отвечая на смерть возрождением. Попадая в его оборот, каждый предмет обнаруживает не свою структуру, а состав. Он разделяется не на механические детали, а на химические элементы.

Перед лицом смерти любой ремонт — косметический, зато благая весть recycling обещает вечную жизнь. Для вещи это — страшный суд: на перерабатывающих вторсырье заводах она проходит сквозь «огонь, воду и медные трубы», чтобы вернуться из механического мира в органический, став семенем для новых промышленных всходов. В круговороте циклического времени после смерти вещь попадает не на свалку, этот индустриальный ад, а в чистилище природы, для которой вообще не существует мусора.

В таком контексте ремонт — лишний, он лишь задерживает здоровый метаболизм цивилизации. К тому же ремонт вызывается экономической, а переработка отходов — этической необходимостью. В первом случае мы жалеем то, что сделано нами — вещь. Во втором — то, что сделано не нами — сырье. Отдавая дань уважения чужому труду, мы ремонтируем вещь. Перерабатывая ее, возвращаем долги не человеку, а Земле.

Так американцы сумели связать утилизацию мусора с теологией. Грандиозная концепция recycling рождена мечтой свернуть в сторону, сбежать от прямолинейного хода прогресса в мир вечно повторяющихся явлений, где человек и природа кружатся в языческом хороводе, первом ритуале грядущей экологической религии.

В других странах переработка отходов — скорее практическая, чем этическая необходимость. Но в необъятной Америке всегда можно не без выгоды устроить свалку, где угодно, кроме Манхэттена. Провинциальные городишки с радостью сдают землю под курганы отходов. Набив их до отказа, они насыпают сверху почву, засевают травой и устраивают самоокупающиеся парки. Это не только красиво, но и экономически оправдано. Из всех отходов в США выгодно перерабатывать только бумагу и картон. Покупая писчебумажные изделия, вы можете выбрать те, где с гордостью указано, что они на 90 процентов состоят из макулатуры. Все остальное — стекло, пластмассу, резину — дешевле похоронить, чем использовать заново. Но это там, где есть место. В Европе его нет, поэтому там переработка мусора — державная затея, гражданская обязанность и моральный долг.

Лучше всего, как утверждает статистика, эта система работает в Германии. И дело не столько в германской дисциплине, сколько в тевтонской любви к своей природе. Немцы ведут свое происхождение из леса. И когда их флору стали губить кислотные дожди, страна возвела алтарь экологии и принялась на нее молиться. Не удивительно, что, прожив неделю в Берлине, я научился, как в голодной юности, сдавать пустые бутылки, а также сортировать мусор и разносить его по четырем разноцветным контейнерам. В процессе я познакомился и даже подружился с соседями, которые одобрительно смотрели на поддающегося обучению иноземца.

Примерно то же происходит во всех странах Европы, где recycling стал нормой жизни и мерой цивилизации. Разбираться с мусором — как чистить зубы: индивидуальная гигиена, оказавшаяся сразу привычкой и доблестью. Об этом никогда не говорят, но всегда помнят.

Зато в Японии — и помнят, и говорят. Наша соотечественница, прожившая в Токио много лет, сумела приспособиться ко всему. И к комнате в шесть татами, и к болотной влажности, из-за которой каждое утро надо выжимать матрацы, и к дурным ценам на укроп и свеклу, превращающим борщ в праздничное блюдо, и к двум алфавитам, и к самому языку с мелодическим, то есть неуловимым ударением. Чего она не могла простить Японии, так это мусора.

— Правила, причитала она, — иезуитские и бесконечные: горючий мусор нужно отделять от того, что сплющивается, по пятницам выносить тряпки, бумагу — каждый день, объедки обращать в компост. И хуже всего, что за тобой всегда следят: если что перепутаешь, забудешь и не выполнишь, настучат на работу.

Насильная чистота придает японскому дому очарование девственности. Самое опрятное помещение в доме — сортир, которому классик японской прозы Танидзаки посвятил целую оду. Тем удивительнее, что, попав туда, где частное сменяется общим, многие перестают стесняться. В знаменитом поезде «булет-трейн», связывающим Токио с Осакой, все стремятся занять места, откуда можно увидеть Фудзияму. Но насладившись утонченным зрелищем, пассажиры с легкой душой, освеженной пейзажем, швыряют на пол грязные салфетки и пустые банки.

Когда я жил в кампусе Токийского университета, то встречал каждое утро на берегу пруда, вырытого в форме иероглифа «кокоро», что означает «сердце». Видимо, в связи с этим в зеленой воде вместе с золотыми рыбками плавали использованные презервативы.

Я слишком давно не живу в России, чтобы углубиться в ее отношения с мусором. Но я видел, какое впечатление этот феномен произвел на американцев во время выставки «Остальгия», которая несколько лет назад проходила в Нью-Йорке. Лениво осмотрев прихотливую и разбросанную экспозицию, посетители надолго застревали только в одном зале. Он был отведен, я бы сказал, отечественной робинзонаде. Рязанский фотограф В. Архипов годами собирал самодельные вещи, изготовленные из того, что другие считали мусором. Их вызвали из небытия дефицит или скупость, а может, изобретательская удаль, заставляющая умельца придать одному предмету другое, чуждое ему назначение. Если, скажем, граммофонную пластинку осторожно нагреть и согнуть, то получится цветочный горшок — не очень удобный, но родной, непокупной, дикий, вернее, домашний. Галерея таких головоломных вещей, названных автором «случайным фольклором», — свидетельство хитроумной жизни, сумевшей приспособиться к любым обстоятельствам и украсить их. Собственно, в этом и есть потаенный смысл утилизации вторсырья.

Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera