Интервью

Александр Тимофеевский: «После 8-часовых допросов я решил уничтожить стихи»

К премьере фильма «Француз» — о том, как из поэтов делали диссидентов

Этот материал вышел в № 123 от 1 ноября 2019
ЧитатьЧитать номер
Культура

Ян Шенкманспецкор

 

Александру Павловичу Тимофеевскому – 86. 35 из них вычеркнуты из литературной жизни по решению генерала КГБ Цвигуна. Причина – публикация стихов в «Синтаксисе». Долгое время страна знала его как автора песенки «Пусть бегут неуклюже» из мультфильма про крокодила Гену. А как оригинального поэта узнала только в начале 1990-х годов.

Фото: ТАСС

— Как получилось, что вас напечатал «Синтаксис»?

— Могу сказать, как в КГБ: Гинзбургу своих стихов для публикации не давал. Кто-то принес их ему, и вышло так, что мы познакомились. Он был необычайно открыт, обаятелен, добр, с ним было приятно говорить о доблести, о подвигах, о славе. Алик жил недалеко от кинотеатра «Ударник», мы прогуливались вдоль сквера и спорили о Сальвадоре Дали, которого он полюбил, а я нет. Кстати, репродукции Дали я впервые у него и увидел.

— Он был диссидентом?

— А вот это трудный вопрос. Думаю, поначалу нет, это скорее культурная оппозиция, нежели политическая. Но представьте себе: 50-е годы, из лагерей начали массово возвращаться. И это не какая-то абстракция, это было почти в каждой семье. Среди моих родственников было трое вернувшихся из ГУЛАГа – отец жены, мать жены и сестра жены, фактически вся их семья. Я учился во ВГИКе, а моим учителем был Алексей Каплер, который только что вернулся оттуда. Едва ли не каждую неделю я встречался с отсидевшим Наумом Коржавиным. А вокруг все полнилось слухами. «Вы знаете, - говорили, - Радек вернулся». «Вы знаете... вы знаете...». Слухи, продиктованные надеждами, которые так и не оправдались. Радек, например, не вернулся. От наших культурных интересов эта сторона жизни неотделима.

Мечты о новой литературе, свободной от рамок соцреализма, о свободе самовыражения – и о том, что страна изменится, станет более человечной, более современной.

— Джаз, выставки абстракционистов, книжки Хемингуэя и Ремарка – «Синтаксис» на этом фоне был важным событием или все-таки одним из?

— Это было интересно, но не воспринималось, как что-то из ряда вон. Вы написали стихи, приходите к друзьям и читаете. Ну, какое это событие? Да, вышел журнал с моими стихами и стихами моих друзей. Приятно, но в сущности ничего особенного. Когда много лет спустя вышел неподцензурный альманах «Метрополь» с прозой Битова и Аксенова, это было совсем другое. Авторы «Метрополя» были более зрелыми и опытными людьми, чем мы, они отлично понимали, на что идут, а мы абсолютно не понимали. Настолько, что Алик печатал в каждом номере свой домашний адрес и телефон. Он не видел в том, что делает, ничего криминального.

— Гинзбург был смелый человек?

— Необыкновенно. И обладал удивительно благородной душой. Я работал тогда в Душанбе, там погибла моя первая жена вследствие врачебной ошибки. Алик одевался Дедом Морозом и приходил к моему сыну, который жил в Москве с бабушкой, приносил елку. Немногие знают его с этой стороны.

— Как вы узнали об аресте Гинзбурга?

— Прилетел из Душанбе на совещание к Фурцевой с активом студии «Таджикфильм». Прямо из ее кабинета меня и забрали гэбэшники. «Кто здесь Тимофеевский? Вами интересуются в Госкомитете, пройдемте». И начались допросы. Спрашивали примерно то же, что вы: как познакомились с Гинзбургом, что о нем думаете, о чем разговаривали?

— Вы могли отказаться от разговора? Ведь не было же ни повестки, ни официального обвинения.

— Не пойти в ГБ? Мне это и в голову не пришло. Тем более что меня привели, как козла на веревочке. Но первый раз мне удалось отбрехаться. Речь шла о стихотворении «Слово», опубликованном в «Синтаксисе». На сегодняшний взгляд оно абсолютно невинное:

«И слово трепали в богатых дачах,
В дешевых радиопередачах,
И слово твердили в речах елейных,
Повседневных и юбилейных.
И слово жирело и разбухало,
Осточертело всем и упало.
Стертой монетой упало слово,
Кому, как не нам, поднять его снова?»

Читайте также

Синтаксис против пунктуации. О том, как неподцензурная поэзия стала синонимом антисоветской

Я говорю: «Я вместе со всеми разоблачал культ личности, не трогайте меня. Нет тут ничего антисоветского, нормальные стихи». И они, вроде, отстали. А потом все продолжилось с новой силой. Помню, как после нескольких восьмичасовых допросов я решил, что мне надо уничтожить стихи. Вытащил из стола рукописи, бросил в ванну и поджег. А они не горели, потому что в ванне осталось чуть-чуть воды. Мама говорит: «С ума сошел, хочешь квартиру сжечь?». А она была не в курсе моей истории с КГБ. Уложил я стихи в чемодан, вышел на улицу и через какое-то время понял, что за мной увязался хвост. Мне показалось, что я от него оторвался, ловко поменял такси на автобус, проехал остановок десять, вылез и выкинул все в помойку.

А потом в Душанбе гэбэшники мне показали стихи: мои, Коржавина, Слуцкого, весь набор, который был в чемодане.

— А что вам, собственно, предъявляли?

— Разное, то одно, то другое. Помню разговор в Душанбе, он длился долго, пока я не выбился из сил — о том, как дела в кино, что мне нравится в литературе, в искусстве, о чем угодно. Я обалдел уже совершенно, и тут гэбэшник спросил: «Как вы относитесь к Фадееву?» И я понял, что мышеловка захлопнулась. Я готовил прокламации со стихами о Фадееве, собирался сбрасывать их с хоров Ленинской библиотеки. Не вышло, отложилось из-за болезни, но каким-то образом они оказались в ГБ. «Нам прочитать или вы сами прочтете?» У меня хорошая память, я ему прочитал. Конец сейчас прочту вам:

«Ты умер, а как же Отчизна?
Забудет, осудит, простит?
Как приговор соцреализму
Твой выстрел короткий звучит.
И нету ни горя, ни боли,
Лишь всюду твердят об одном –
Что был ренегат-алкоголик
Народа духовным вождем.
Для нас это, впрочем, не ново,
Не тратьте на мертвых слова,
Пока существует основа,
Покуда система жива».

Яростные стихи. Сейчас я бы не стал так писать: не судите да не судимы будете.

— И чем все кончилось?

— Словами генерала КГБ Цвигуна: «Никогда народ не узнает стихов Тимофеевского и его имени».

Фактически это был запрет на профессию, на печатание стихов. В следующие тридцать пять лет у меня не было ни одной публикации.

— Вы как-то формулировали для себя, за что вас преследуют, чем вы их так взбесили?

— Преследовали за то же, за что сегодня по всей России преследуют молодых ребят. За непохожесть. Ничего антисоветского ни Гинзбург, ни я не делали. И эти ребята тоже, просто они ведут себя, как свободные люди. То, что мы делали, не укладывалось в рамки существующей идеологии, вот и все. И сейчас то же самое.

Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.

Топ 6

Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera